Vivita la comedia. Вероятнее всего, что и сам Рубенс и его досточтимые ученики не подозревали, что его холсты и его акварели будут так дорого стоить и, тем более, цениться. Сила жадности, умноженная на подогретые амбиции всех, кто хоть как-то считает себя в аристократии Европы, поставили условия жестко: у меня лучшее. Если же его не найдем, то отыщем все равно. Усилиями многих коллекционеров вновь поднято на свет полузабытое полотно школы Рубенса (Пауля Питера), чтобы вновь быть на коне тому, кто им владеет. Выставка в Эрмитаже имеет двоякость. С одной стороны мы тщимся понять, для чего это сделано, а с другой, каким образом неизвестное вдруг стало известным, ибо здесь задействован сложный механизм простых взаимосвязей и непростых амбиций. Социальные схемы оправданы лишь в том, что недоступное осталось во владении недоступных и их печаль совсем не наша. Их слава вводит в тупик наше понимание славы и сдвижения ее только в том, что на сегодня, почему-то нужно делать вот так. Мысли вслух. Их хоть отбавляй, и их нескончаемый поток упирается только в одно: как же так? Рубенс, он непрост, а где же, нам сирым, тоже взять Рубенса или, хотя бы, Пауля Питера, чтобы и о нас говорили как о недосягаемом и непередаваемом никакими объяснительными записками? Как бы и нам, доморощенным, вырваться вперед Европы всей, чтобы не казаться, а быть, чтобы не хвастаться, а достойно и молча показывать? Как? Может быть тем, что русская живопись везде и всюду остается русской, т.е. той, в которую уже начинают вкладывать и деньгу и амбиции? А может быть, что еще лучше, основательно пошерстить наши сусеки и наскрести то, что непрерывно копится как будущие шедевры, не боясь сказать вслух, что это, действительно, так, а не иначе? А как же тогда Европа? Она же хочет лучшее? Может быть, и сусеки ей отдать, чтобы потом не было обид, а сплошная дружба и взаимопонимание оплаченных Европой ресторанных разговоров? Что-то вопросов накопилось. Хотя …

Фоторепортаж