Ритмические основы каждого произведения искусства творятся только одним – чуткостью автора к тем процессам, где идёт форма. Сила творческая всегда тесно увязана с тем, что происходящие процессы по распознаванию формы всегда действуют как отмычка. Их качество и их способ диктуется только качеством мысли, нацеленной на «отмывание» способа от идеи. Во все времена, когда творчество вступало как основа мироощущения, во все качества были вложены основы ритма. Каждому творцу даётся по его силе, каждое произведённое им выявлено его силой мысли и её соответствия тому импульсу, в котором рождены те или иные темы. Так явлением Христа складывались одни идеи, так явлением буддизма сложились другие, так же на сегодня складываются идеи нового мира под влиянием светил и их представителей здесь, на планете. Социум напрасно, пытаясь в ярости постичь непознаваемое, пытает себя и других торопливостью выводов и их применением. Исходя из качеств воплощений, каждый приносит на планету ту или иную ноту общих идей. Форма диктуется только тем, как автор или творец смог верно или неверно представить себе ту или иную концепцию или мысль. В том, что множество путаясь и принимая своё за глыбокую мысль, ставит большой-большой вопрос над всем им творимым.

Таковы основы.

Истина, как всегда, исследуема только единицами и здесь тоже закон, именуемый качеством и уровнем тех, кто опередил своих соплеменников. Вся история, с головы до пят, пронизана самомнительными выводами о возможности высоких идей в голове неподготовленного к ним сознания и, тем не менее, муссируемая, в надежде прорвать завесу невозможного. В характере достижения мы можем признать только тот результат, в котором впоследствии развёрнут неумолимый строй новизны, продиктованный высшими целями для текущего момента. Храним.

Способ и ритм.

Дичайшие представление о новом выплеснулись в колоброде возле тем новизны. В качестве примера всегда можно приводить то святошество, в котором вдруг все начинают видеть нечто от бога, который даже не подозревает о тех идеях, которые, как флаг, несу святоши всех рангов. Историческая необходимость всегда обходила стороной этих «подвижников», где кроме слабоумия и попыток быть выше всех законов, ничего не наблюдается. Их ярость и их презрение к творчеству, как возможности быть независимым от чьего либо мнения, доказывает полную нелепость бредней сумасшедшего. Всегда оселок творчества вспыхивает сопротивлением этих недоумков и, если ярость и нахрап последних достиг накала, то это всего лишь предсмертные судороги того трупа, где старое уходит, поднимая за собой всех, кто ещё пытается выжить. Дикие формы есть предложение новых качеств и, на первых порах, их внятность далека от жвачки обывателя, у которого за спиной, кроме опыта отлёживания, ничего уже нет. Темы нового остры и неудобоваримы, от них икота и прочие неудобства и возможность их обуздывания всегда лежала на тех, кто смел и мудр, которых гнали и преследовали, чтобы после их уничтожения объявить святыми. Дикость форм.

В чём она? Существующие подразделения всевозможных накачиваний таким, как новые формы в новых видах производимых творениях, выявляются только строгостью закона, действующего в дисциплинированном сознании. Но каждый ли готовится к такой отвественности? Опыт такого никогда не утверждал и закаливание духа творца – единственный способ его подготовленности к творчеству. Сама идея творчества всегда манит красотой и мощью собственного, где каждая мысль, чётко и точно огранённая, вступает в немедленное воплощение как яркость и внузданность материи. Характер сил торопит творца ко всё новым и новым способам дел, раскатами новых идей, входит как яркость и сила произведённого. Восстание тьмы всегда способствует начинаниям. Её сила, взятая под узды, сохранена как напряжения в социуме и потребности решить накопившиеся трудные формы существования. Схема творчества, спуская пары недовольных, всегда даёт новые горизонты и размах идей, нащупываемых этим творчеством. Пространство, действуя напролом, не допускает тех, кто его не понимает, в свою кормушку и бредни словоблудия и мрачность идей вынимаются из тощего кошелька обозлённого неудачами глупца. Вынимают и те, кому недорог мир красоты и умений. Неумение подать своё в виде мощи и красоты, создаёт дикие выверты творимого. Кто смел, тот находит способ и умение довести до конца свои попытки. Остальные, смачно плюнув, идут ценить работы первых и кричать что они ничего не понимают в том, что творят. Самым лучшим было бы заставить их самих довести своё мнение до какой-либо формы, но у труса нет ни мнений, ни сил, чтобы это сделать. Вытворяя всё, что поставило бы преграду к новизне, они не подозревают, какое возмущение на себя накликали и их судьба будет с этой поры неуклонно катиться к разорению. Вначале самого сознания, а потом и форм жизни.

Что же ритм, каким он есть и что идёт вслед за провозглашением его основой?

Способы дел всегда хранят мысль, заложенную их творцом, мало того, они полностью обезоруживают внутреннюю силу этого творца, выставляя её на всеобщее обозрение. Мало кто встанет у двери и начнёт выкрикивать на улицу всё, что он думает, но в искусстве всё происходит именно так и здесь нельзя ни спрятаться, ни скрыться. Степень творимого выплёскивается на головы всех, кто хоть как-то прикоснулся к тому, что создано человеком. Восторг и радость, сила и бодрость, с одной стороны, а с другой злоба и мстительность обозлённого неудачами сознания, – всё становиться достоянием и средой существования для всех. Момент истины в виде здоровья окружающего мира и есть тот идеал, где человек играет в этом самую важную роль – роль творца. Ритм – основа. Повторение – есть уже ритм, а ритмически построить все оттенки данного, как форма мысли, и будет поисками творчества. Самомнение согласно со всеми определениями, где его царственность никого не трогает, но возникающие оттенки новых сочетаний позволяют ему только плакать от собственного бессилия и идти в ногу с этой новизной. Не отсюда ли ярость обывателя, главного носителя тупости и самообольщения?

Возможности необычного усилены и тем способом, которым действуют открыватели нового на сегодняшний день. Это мысль и её овладение. Концентрация на какой-либо идее её усиливает и заставляет форму подчиниться воле. Возникающие способы концентрации мысли опять становятся острием атаки и невежество опять в отчаянии, ибо этот способ не по зубам, ибо ему нужно учиться, ибо он требует и сил и времени и, главное, огромной внутренней дисциплины, чтобы достичь желаемого. Не отсюда ли жёсткое, даже жестокое разделение на тех, кто слаб и тех, кто успешен? Можно ли говорить, что счастье может прийти просто так? Дурак это подозревает, ибо не понимает, как оно возникает и в каком виде должно быть; умный насмешливо выслушивает эти бредни. Самомнение глупости заставляет злиться каждому успеху, сила умного поставит задачу достичь того же результата. Кто из них прав?

Возможности, возможности.

У кого-то они отобраны в виде отупевшего сознания, у кого-то только отчаянье борьбы за их достижением, а у кого-то полный кошелёк, как результат мудрости и добытой трудом удачи, а кто вообще не нуждается, ибо нацелен всё отдать другим, что просто ненавидимо отупевшим сознанием. Последних мало, но они держатели мира.

Восстание и отчаянье, глупость и смелость – всё вступило в борьбу и шквалы событий и форм, ненависти и успехов всё ярче и ярче заставляют сдвигать решения по обузданию и укрощению новых форм. Их теребление вспыхивает остатками былой мудрости у уснувшего обывателя, их сквозняк ищет пути прорыва в обветшавшие сознания, их сила торопит сделать мир более гармоничным и дружелюбным. Поверим тем, кто действует и кто может осознавать ту цель, в которой движется весь мир.

А.С.